ИЛЬЯ НИКОЛАЕВИЧ БЕРЕЗИН КРЫМ (ОТРЫВОК) 1855 год

ИЛЬЯ НИКОЛАЕВИЧ БЕРЕЗИН КРЫМ (ОТРЫВОК) 1855 год

Длина Арабатской стрелки показана по Энциклопедическому лексикону 90 вёрст, вместо 103 (ЗООИД. Т. И. 279; у Шницлера неверно — 113)
Северо-восточная часть Крымского полуострова омывается Сивашом, или Гнилым морем (Putris lacus), мелководным и несудоходным: длина его до 140 вёрст, а ширина от 3 до 14 вёрст. Сиваш покрыт камышами, в которых устраивают гнёзда болотные птицы; в северной части есть небольшие острова. Восточный ветер нагоняет воду из Азовского моря, а западный — сгоняет иногда вёрст на десять, и тогда-то начинаются дурные испарения, заражающие окрестный воздух. Вода Сиваша гораздо солонее воды соседних морей. Она насыщена солью до 8°.
От Азовского моря Гнилое отделяется длинной и узкой полосой песчаной, которая носит название Арабатской стрелки: длина её 103 версты, а наибольшая ширина около 8 вёрст. По всей стрелке в изобилии растут кормовые травы. Генический пролив, соединяющий Азовское море с Гнилым, в длину имеет около версты, шириной — 44 сажени, а глубиной — от 1 до 2 сажен, но при самом выходе из Азовского моря — не более 1 ¾ арш/ина/. Говорят, что в прежнее время этот пролив был гораздо глубже.

Изображение

Источник: И.Н. Березин. Крым. Библиотека для чтения. Журнал словесности, наук, художеств, промышленности, новостей и мод. Том сто тридцать пятый.


АНДРЕЙ МИХАЙЛОВИЧ ФАДЕЕВ ИЗ «ВОСПОМИНАНИЙ» 1897 ГОД

Путь наш мы направили на Молочанские колонии, а от них, ближайшей г дорогой, — в Крым, по Чумацкому тракту, через Генический пролив и Арабатскую стрелку. Эта стрелка, образующая узкую полосу земли между Азовским и Гнилым морями, длиной в 110 вёрст, а шириной от 200 сажен до двух вёрст, состоит большей частью из бесплодной песчаной земли, возвышающейся над уровнем морей весьма немного, так что во время сильных ветров волны плещут на самую дорогу.

Но на ней встречаются хорошие пастбища и в трёх местах — здоровая ключевая вода. В этих-то оазисах и устроены хутора для пристанища проезжающих во время бурь и непогоды.

Два из таких хуторов были обитаемы в то время замечательными личностями.

Владелец одного из них полковник Тревогин, храбрый офицер, обвешанный крестами, изувеченный ранами, бывший некогда любимец Суворова, под конец своего военного поприща был комендантом в Феодосии; но, соскучившись гарнизонной службой, вышел в отставку с небольшой пенсией и избрал себе местом жительства один из этих хуторов — построил себе домик, завёл хозяйство и считал себя совершенно счастливым человеком.
Тогда по этой дороге, кроме чумаков, проезжающие появлялись очень редко; и потому Тревогин радовался каждому проезжему, принимал всякого с радушием и гостеприимством, только от них и узнавал, что делалось на белом свете.

Изображение

Другой жилец на стрелке заслуживал внимание не менее полковника Тревогина.

Это был старик, малороссийский казак, зашедший в Феодосию ещё в царствование Екатерины, занявшийся там чумачеством и торговлей хлебом и наживший порядочное состояние. Когда в 1812 году состоялся обнародованный манифест о вторжении французов и призывы всех на пособие и защиту Отечества, этот старик явился к коменданту и объявил, что и он жертвует всем своим имуществом, состоявшим из нескольких тысяч рублей денег, нескольких сот четвертей пшеницы и нескольких десятков пар волов, и идёт сражаться с врагом сам с тремя своими взрослыми сыновьями. Предложение было принято. Он сдал имущество в казну и отправился на войну с тремя сыновьями.


Двое из них были убиты, а с оставшимся в живых сыном по окончании войны он возвратился ни с чем. Из сострадания к нему ему предоставили поселиться на одном из хуторов на стрелке, где он проживал в большой бедности.
К счастью его, на второй год его переселения на хутор проезжал через стрелку из России на южный берег тогдашний государственный контролёр барон Балтазар Балтазарович Кампенгаузен, в своё время замечательный государственный человек, известный по своим познаниям и патриотизму, но во многом оригинальный и своеобразный.

Он отпросился у государя в отпуск для ознакомления с Россией и для лучшего в том успеха ехал всю дорогу на долгих. Проезжал он через стрелку в октябре; там его застала бурная, ненастная осенняя ночь, и он обрадовался случаю найти от неё убежище в хижине чумака. Разговорился с ним; казак, смышлёный и в своём роде красноречивый старик, рассказал ему все события своей жизни и настоящее своё бедственное положение.
Барон записал у себя об этом, сказал, что будет ходатайствовать о нём у государя, но что он лучше всего сделает, если найдёт средетво как-нибудь в следующем году сам добраться до Петербурга, явиться к нему, и он постарается его и представить лично государю.

Чумак так и сделал. Пробрался кое-как в Петербург и явился к барону Кампенгаузену, который, доложив о нём государю, попросил дозволения его представить. Государь позволил.
Чумак, человек находчивый не оробел, упал в ноги государю и смело рассказал всю свою историю. О правдивости его рассказов барон удостоверил, убедившись в том расспросами и справками и бытность свою в Крыму. Государь прежде всего надел на старика золотую медаль и спросил, чего он хочет за своё примерное самоотвержение во время войны.


Чумак прямо попросил, чтобы ему отдали Арабатскую стрелку как никому не нужную и бесполезную. Барон Кампенгаузен заявил, что это едва ли возможно, ибо, хотя стрелка теперь пустое и бесплодное пространство, но впоследствии может очень пригодиться для свободного солевозничества. Ему дали денег на обратный путь и приказали явиться к тогдашнему Таврическому губернатору Бороздину, предписав этому последнему сообразить, можно ли просьбу чумака привести в исполнение без вреда общественному интересу.

Исполнить его просьбу действительно было можно с известными условиями о нестеснении солевозного промысла. Но Бороздин состоял губернатором только по имени, а всеми делами заправлял у него его секретарь Уманец, который долго водил чумака за нос в ожидании от него хорошей подачки.
Старик, наконец, соскучился и сказал Бороздину: «Э! Мабудь, правда пословыця, що царь жалуе, а псарь не жалуе!» Затем ответ последовал в Петербург отрицательный. Бедный чумак остался бы ни при чём, если бы, как кажется, не вошёл в его положение граф Воронцов, по назначении своём Новороссийским генерал-губернатором. По крайней мере тогда только казаку, наконец, пожаловали пятьсот десятин в перекопской степи, и тем увенчались его многолетние мытарства.

Изображение

Источник: Воспоминания Андрея Михайловича Фадеева (1790-1867 гг.). В двух частях.

Одесса. 1897 г., C. 53-55.

12:01